Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



В АВГУСТЕ 1911 ГОДАблагодаря содействию главы правительства П. А. Сто­лыпина в Москве состоялся первый общеземский съезд по народному образованию. 9 страница




Читайте также:
  1. ACKNOWLEDGMENTS 1 страница
  2. ACKNOWLEDGMENTS 10 страница
  3. ACKNOWLEDGMENTS 11 страница
  4. ACKNOWLEDGMENTS 12 страница
  5. ACKNOWLEDGMENTS 13 страница
  6. ACKNOWLEDGMENTS 14 страница
  7. ACKNOWLEDGMENTS 15 страница
  8. ACKNOWLEDGMENTS 16 страница
  9. ACKNOWLEDGMENTS 2 страница
  10. ACKNOWLEDGMENTS 3 страница

На Столыпине не лежало ни одного грязного пятна:вещь страшно редкая и трудная для политического человека. Тихая и застенчивая Русь любила самую фигуру его, самый его образ, духовный и даже, я думаю, физический, как трудолюбивого и чистого


провинциального человека, который немного неуклюже и неловко вышел на обще­русскую арену и начал „по-провинциальному", по-саратовскому, делать петербургскую ра­боту, всегда запутанную, хитрую и немного нечистоплотную. Так ей „на роду написано", так ее „мамка ушибла". Все было в высшей степени открыто и понятно в его работе; не было „хитрых петель лисицы", которые, может быть, и изумительны по уму, но которых никто не понимает, и в конце концов все в них путаются, кроме самой лисицы. Можно было кой-что укоротить в его делах, кое-что удлинить, одно замедлить, другому, и много­му, дать большую быстроту; но Россия сливалась сочувствием с общим направлением его дел — с большим, главным ходом корабля, вне лавирования отдельных дней, в смысле и мотивах которого кто же разберется, кроме лоцмана. Все чувствовали, что это — русский корабль и что идет он прямым русским ходом. Дела его правления никогда не были партийными, групповыми, не были классовыми или сословными; разумеется, если не принимать за „сословие" — русских и за „партию" — самое Россию; вот этот „сред­ний ход" поднял против него грызню партий, их жестокость; но она, вне единично­го физического покушения, была бессильна, ибо все-то чувствовали, что злоба ки­пит единственно оттого, что он не жертвует Россиею — партиям(Г. С). Inde irae (от­сюда гнев — лат.), единственно... Он мог бы составить быстрый успех себе, быструю га­зетную популярность, если бы начал проводить „газетные реформы" и „газетные зако­ны", которые известны наперечет. Но от этого главного „искушения" для всякого мини­стра он удержался, предпочитая быть не „министром от общества", а министром „от на­рода", не реформатором „по газетному полю", а устроителем по „государственному по­лю". Крупно, тяжело ступая, не торопясь, без нервничанья, он шел и шел вперед, как са­ратовский земледелец,— и с несомненными чертами старопамятного служилого москов­ского человека, с этого же упорною и не рассеянною преданностью России, одной Рос­сии, до ран и изуродования и самой смерти. Вот эту крепость его пафоса в нем все оце­нили и ей понесли венки: понесли их благородному, безупречному человеку, которого могли ненавидеть, но и ненавидящие бессильны были оклеветать, загрязнить, даже за­подозрить.Ведь ничего подобного никогда не раздалось о нем ни при жизни, ни после смерти; смогли убить, но никто не смог сказать: он был лживый, кривойили своекоры­стный человек. Не только не говорили, но не шептали этого. Вообще, что поразительно для политического человека, о которых всегда бывают „сплетни",— о Столыпине не бы­ло никаких сплетен, никакого темного шепота. Всё дурное... виноват, всё злобноегово­рилось вслух, а вот „дурного" в смысле пачкающего никто не мог указать.



***

Революция при нем стала одолеваться морально,и одолеваться в мнении и со­знании всего общества, массы его, вне „партий". И достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек.Притом — всем виднои для всяко­го бесспорно.Этим одним. Вся революция, без „привходящих ингредиентов", стояла и стоит на одном главном корне, который, может, и мифичен, но в этот миф все веровали: что в России нет и не может быть честного правительства; что правительство есть клика подобравшихся друг к другу господ, которая обирает и разоряет общество в личных ин­тересах. Повторяю, может быть, это и миф; наверно — миф; но вот каждая сплетня, каж­дый дурной слух, всякий шепот подбавлял „веры в этот миф". Можно даже сказать, что это в общем есть миф, но в отдельных случаях это нередко бывает правдой. Единичные люди — плакали о России, десятки — смеялись над Россией. Это произвело общий взрыв чувств, собственно русских чувств, к которому присосалась социал-демократия, попыта­лась их обратить в свою пользу и частью действительно обратила. „Использовала момент




и массу в партийных целях". Но не в социал-демократии дело; она „пахала", сидя „на ро­гах" совсем другого животного. Как только появился человек без „сплетни" и „шепота" около него, не заподозренный и не грязный, человек явно не личного, а государствен­ного и народного интереса,так „нервный клубок", который подпирал к горлу, душил и заставлял хрипеть массив русских людей, материк русских людей,— опал, ослаб. А без не­го социал-демократия, в единственном числе, всегда была и останется для России шут­кой. „Покушения" могут делать; „движения" никогда не сделают. Могут еще многих убить, но это — то же, что бешеная собака грызет угол каменного дома. „Черт с ней" — вот все о ней рассуждение.

За век и даже века действительно „злоупотреблений" или очень яркой глупости огромное тело России точно вспыхнуло как бы сотнями, тысячами остро болящих нары­вов, которые не суть смерть и даже не суть болезнь всего организма, а именно болячки, но буквально по всему телу, везде. Можно было вскрывать их, и века пытались это делать. Вскроют: вытечет гной, заживет, а потом тут же опять нарывает. Все-таки революция промчалась не напрасно: бессмысленная и злая в частях, таковая особенно к исходу, при „издыхании" (экспроприации, убийства), она в целоми особенно на ранней фазе оживи­ла организм, быстрее погнала кровь, ускорила дыхание, и вот это внутреннее движение,просто движение,много значило. Под „нарывным телом" переменилась постель, про­ветрили комнату вокруг, тело вытерли спиртом. Тело стало крепче,дурных соковмень­ше — и нарывы стали закрываться без ланцета и операции. Россия сейчас несомненно крепче, народнее, государственнее,— и она несомненно гораздо устойчивее,против других держав и инородцев, нежели не только в пору Японской войны, но и чем все по­следние 50 лет. Социально и общественно она гораздо консолидированнее.Всего это-" го просто нельзя было ожидать, пока текли эти нечистые 50 лет, которые вообще можно определить как полвека русского нигилизма, красного и белого, нижнего и верхнего. Русь перекрестилась и оглянулась. В этом оздоровлении Столыпин сыграл огромную роль — просто русского человека и просто нравственного человека, в котором не было ни йоты ни красного, пи белого нигилизма. Это надо очень отметить: в эпоху типично нигилистическую и всеобъемлющенигилистическую,— Столыпин ни одной крупинкой тела и души не был нигилистом. Это очень хорошо выражается в его красивой, правиль­ной фигуре; в фигуре „исторических тонов" или „исторического наследства". Смеющим­ся, даже улыбающимся я не умею его себе представить. Очень хорошо шло его воспита­ние: сын корпусного командира, землевладелец, питомец Московского университета, гу­бернатор,— он принял в себя все эти крупные бытовые течения, все эти „слагаемые вели­чины" русской „суммы", без преобладания которой-нибудь. Когда он был в гробу так ок­ружен бюрократией, мне показалось — я не ошибался в чувстве, что вижу собственно сра­женного русского гражданина,отнюдь не бюрократа и не сановника. В нем не было чванства; представить его себе осыпанным орденами — невозможно. Всё это мелочи, но характерна их сумма. Он занят был всегда мыслью, делом; и никогда „своей персоной", суждениями о себе, слухами о себе. Его нельзя представить себе „ожидающим награды". Когда я его слыхал в Думе, сложилось впечатление: «Это говорит свойсреди своих,а не инородное Думелицо». Такого впечатления не было от речи Горемыкина, ни других представителей власти. Это очень надо оттенить. Он весь был монолитный, громоздкий: русские черноземы надышали в него много своего воздуха. Он выступил в высшей степе­ни в свое время и в высшей степени соответственно своей натуре: искусственность пар­ламентаризма в применении к русскому быту и характеру русских как-то стушевалась при личных чертах его ума, души и самого образа. В высшей степени многозначительно, что первым настоящим русским премьером был человек без способности к интриге и без ин­тереса к эффекту,— эффектному слову или эффектному поступку. Это — „скользкий путь"




парламентаризма. Значение Столыпина, как образца и примера, сохранится на многие десятилетия; именно как образца вот этой простоты,вот этой прямоты.Их можно счи­тать „завещанием Столыпина", и завещание это надо помнить. Оно не блестит, но оно драгоценно. Конституционализму, довольно-таки вертлявому и иногда несимпатичному на Западе, он придал русскую бороду и дал русские рукавицы. И посадил его на крепкую русскую лавку,— вместо беганья по улицам, к чему он на первых шагах был склонен. Он незаметно самою натурою своею, чуть-чуть обывательскою, без резонерства и без тео­рий, „обрусил" парламентаризм, и вот это никогда не забудется. Особенно это вспомнит­ся в критические эпохи,— когда вдруг окажется, что парламентаризм у нас гораздо наци-ональнее и, следовательно, устойчивее, гораздо больше „прирос к мясу и костям", чем это можно вообще думать и чем это кажется, судя по его экстравагантному происхожде­нию. Столыпин показал единственный возможный путьпарламентаризма в России, ко­торого ведь могло бы не быть очень долго, и может, даже никогда (теория славянофилов; взгляд Аксакова, Победоносцева, Достоевского, Толстого); он указал, что если парламен­таризм будет у нас выражением народного духа и народного образа, то против него не найдется сильного протеста, и даже он станет многим и наконец всем дорог. Это — пер­вое условие: народностьего. Второе: парламентаризм должен вести постоянно вперед, он должен быть постоянным улучшением страныи всех дел в ней, мириад этих дел. Вот если он полетит на этих двух крыльях, он может лететь долго и далеко; но если изменить хотя одно крыло, он упадет. Россия решительно не вынесет парламентаризма ни как гла­вы из „истории подражательности своей Западу", ни как расширение студенческой „Ду­бинушки" и „Гайда, братцы, вперед"... В двух последних случаях пошел бы вопрос о раз­громе парламентаризма: и этого вулкана, который еще горяч под ногами, не нужно бу­дить» [91, с. 10-15].

Вскоре после смерти Столыпина в упомянутом выше дневнике Льва Тихоми­рова появляются записи, свидетельствующие о крайнем смятении и раздоре в стане «правых», «националистов» — предвестнике грядущих осложнений и новых политиче­ских перемен. Мордобой в Русском собрании, свара в «Союзе русского народа». Прави­тельство, плывшее по течению и теряющее совершенно лицо: «Там ничтожество пра­вительства вообще поразительно. Все вспоминают Столыпина... То-то, а прежде руга­ли!..» [106, с. 173]

На взгляд Тихомирова, передового журналиста правого толка, «гибнущего в борьбе с равнодушием публики», все катится под откос: столица гниет в распутинском болоте, Ленские события всколыхнули страну, которая снова забродила беспорядками и раздорами. В войсках и среди рабочих полным ходом идет пропаганда:

«<...> Все может быть. Конечно, с бестрепетным сердцем и твердой рукой,— все это легко бы было разрушить в зародыше. Но при данном персонале людей вскоре, мо­жет быть, дождемся и своего 1793 года. Ведь у нас революция идет по французскому — ма­сонскому рецепту...

Не даром Столыпина убили. Он хотя и конституционалист, но человек „прус­ского образца", и по энергии характера не дал бы монарха в обиду. А теперь — людей нет, и вероятно куча прямых предателей. В народе же даже и для Вандеи нет уголка. Не Кур­ская же губерния со своими правыми?

Несчастнейший монарх. Мне его до смерти жалко. Я лично, признаюсь, поте­рял всякую веру в спасение...» [106, с. 177]

Из посмертных статей о Столыпине немалую ценность представляют и слова его бывших врагов, оппонентов и критиков. В этом ряду среди самых видных противни­ков можно выделить «первого марксиста» России Петра Струве, часть статьи которого мы предлагаем:


«<...> Покушение на П. А. Столыпина, приведшее к трагическому исходу — убий­ству и казни, подымает в уме целый рой мыслей и оживляет в душе множество образов и картин первого, но бурного периода нашей конституционной жизни...

Впервые в России было произведено „политическое" убийство государственно­го деятеля, которого столь многие люди знали как живую индивидуальность, а не как от­влеченный знак некой политической системы. „Конституция" свела как-то министров на землю, сделала их, по крайней мере физически, гораздо более „близкими" обществу — и это, по моему непосредственному ощущению, разительно сказалось на впечатлении, про­изведенном известием о выстреле в Столыпина. Сколько людей видело его своими глаза­ми в Государственной думе, не говоря уже о том, что ни об одном министре в России не писали так много и так свободно...

Правда, широкие крути, настроение которых, мне кажется, не передается ника­кой печатью, ни левой ни правой, с поразительной, болезненной апатией отнеслись к из­вестию о киевском событии. Но при всей апатичности широкого общества и при всем глубоко несочувственном отношении его преобладающего либерально настроенного большинства к политике правительства и его главы, впечатление от выстрела 1 сентяб­ря было все-таки совершенно недвусмысленное. Его можно охарактеризовать как непре­одолимое естественное отвращение.

Есть в настоящее время охотники бить в набат по повод)' „возрождения" терро­ра и эксплуатировать на этот предмет деяние Богрова. Не вдаваясь тут в обсуждение об­щего вопроса о политических убийствах, как явлении нашей истории и современности, <...> я хотел бы только подчеркнуть, что киевское событие свидетельствует лишь о вы­рождении террора, и ни о чем более. Из всех крупных политических убийств, когда-ли­бо совершенных в России, оно есть самое случайное, наименее „органическое". Даже акт 1 марта 1881 г., как ни двусмысленно реагировало на него общественное мнение, даже это убийство Царя, окруженного ореолом двойного освободителя и великого реформа­тора, по своим виновникам не могло не ощущаться обществом как зародившееся как-то в недрах самого общества, как некое болезненное завершение каких-либо понятных обще­ству человеческих переживаний.

Поэтому оно своей внутренней стороной вызвало отвращение, но не породило никакого душевного волнения, причиной которого был бы виновник убийства, а не его жертва. С внутренней жизнью самого общества это убийство никак не связано.

Дело тут, конечно, вовсе не в том, что Богров — еврей. Это обстоятельство — случайное с той точки зрения, с которой я обсуждаю событие. Важно только то, что об­щество в данном случае не только не сочувствовало убийству, оно абсолютно не понима­ло его. Это был какой-то „технический" акт, бессмысленно непонятный, какое-то зага­дочное происшествие, ключ к которому недоступен общественному сознанию. Вот поче­му в обществе почти ожесточенно спорят на тему о том, чем же был на самом деле Бог-ров — „охранником" или „революционером".

Самый спор показывает, что общество не способно понимать такого „революци­онера". А между тем он есть. Народился новый тип революционера. Подготовлялся он — незаметно для общества, незаметно для каждого из нас — в дореволюционные годы и на­родился в 1905—1906 гг. „Максимализм" означал слияние „революционера" с „разбойни­ком", освобождение революционной психики от всяких нравственных сдержек. Но „раз­бойничество", в конце концов, есть только средство. Душевный переворот шел глубже аб­солютной неразборчивости в средствах. В революцию ворвалась струя прожигания жиз­ни и погони за наслаждениями в стиле опошленного и оподленного Пшибышевского.

Быть убитым — это судьба, которая может постигнуть каждого крупного госу­дарственного деятеля в любой момент и в любой политической обстановке.


А между тем — Столыпин был крупным человеком, и именно такая судьба по­стигла его.

Правда, не во всем. В одном очень важном пункте он восторжествовал над ко­варной судьбой. Как бы ни относиться к аграрной политике Столыпина — можно ее при­нимать как величайшее зло, можно ее благословлять как благодетельную хирургическую операцию,— этой политикой он совершил огромный сдвиг в русской жизни. И — сдвиг поистине революционный и по существу, и формально. Ибо не может быть никакого со­мнения, что с аграрной реформой, ликвидировавшей общину, по значению в экономиче­ском развитии России в один ряд могут быть поставлены лишь освобождение крестьян и проведение железных дорог <...>» [102, с. 185—187].

Наконец, год спустя Всероссийский национальный клуб выпускает отдельным изданием обстоятельный очерк литератора, публициста Александра Аксакова «Высший подвиг». Известный славянофил, вспоминая тернистый жертвенный путь «лучшего граж­данина земли Русской» П. А. Столыпина, помогает лучше осмыслить значение его деятель­ности для России и духовных заветов реформатора своим соотечественникам. Вот что ска­зано в завершающих страницах очерка: «<...> Что же завещал нам тот, чьи уста и в минуты предсмертной агонии шептали, мысленно обращаясь к нам: „граждане! граждане!.."

Он завещал нам любовь к России и к русской народности, любовь, требующую от нас готовности жертвовать родине всем,— до жизни включительно, любовь к родине, как к великому государству, созданному трудом, кровью наших русских предков и навеки неделимому,— любовь, выражающуюся в почтении к историческому прошлому родины, в горячей заботе о ее благоденствии, цельности и могуществе в настоящем и в вере в ее великое будущее. Он завещал нам любовь и неизменную верность самодержавной власти русских государей, как к оплоту целости и могущества государственного во времена мир­ного течения государственной жизни, и бесценного сокровища в дни уклонений государ­ственной жизни от исконной правды русской. Он завещал нам свою любовь к исконной вере Православной и особые заботы о процветании ее, как Церкви господствующей. Он завещал нам любовь к свободе, но не к той свободе, которая доступна только верхним, более обеспеченным классам и остается пустым звуком для всего народа русского, а к сво­боде, построенной на основе хозяйственного благосостояния земледельческого населе­ния, составляющего огромное большинство русских людей, которая может сделаться до­стоянием всех русских граждан, без различия положений и состояний. Он завещал нам, поэтому, особые заботы о подъеме благосостояния крестьянского населения, о его про­свещении и о внесении в жизнь его порядка и законности. Наконец, он призывал нас к общей, дружной, основанной на взаимном доверии, честной работе, как истинных граж­дан своей родины, на всех ступенях государственного дела, а равно в областях хозяйст­венной, промышленной, так как честный, добросовестный и упорный труд может дать благосостояние, просвещение и свободу каждому, созидая в то же время богатство и мо­гущество всего государства.

Таковы заветы П. А. Столыпина; они не умрут, они останутся жить в сердцах русских людей. Ужасный выстрел, сразивший усталого и тленного человека, дал бессмер­тие его заветам, дал им только новую силу.

Не говори он умер; он живет;

Пусть жертвенник разбит — огонь еще пылает!

Убийцы, их прямые подстрекатели и те, которые, не принимая прямого уча­стия в черном деле, строили все же свои расчеты на „устранении" Столыпина,— ошиб­лись; вместо того, чтобы ослабить, придавить и уничтожить ненавистное им национальное


русское чувство, их новое злодеяние подняло в русском обществе и народе русском такую могучую волну этого чувства, которая сломает и смоет без следа все их ковы и зло­умышления против русской народности. Кровь безвинно погибшего, оросив русскую землю, вызовет в ней лишь новые жизненные силы, даст новые богатые всходы русского народного самосознания. Так должно быть. Это естественно. Это единственный, достой­ный русского народа ответ на гнусное и бесстыдное посягательство на его свободу, на его национальное достоинство и на его мощь. „В древней Руси,— сказал И. В. Никаноров, за­канчивая свою речь на вечере в память Столыпина,— был страшный обычай: существова­ла вера, что в основание крепости надо заложить живого человека, чтобы эта крепость была сильна. В основу национальной России положен живой Столыпин, и вырастет она на земле, политой его кровью"» [1, с. 78—79].

ПРИМЕЧАТЕЛЬНАтакже лекция «октябриста» Аполлона Еропкина, депутата I и II Госдум, с которой он выступал в Петербурге и Москве после смерти Столыпина. В ней этот просвещенный дворянин выпускник юридического факультета Московского университета, по собственной инициативе исследовавший хутора и отруба Приволж­ских степей и Западного края, говорит о первых результатах земельной реформы. В ви­ду важности выводов, сделанных им, приводим здесь основные фрагменты лекции, из­данной одновременно с предыдущим очерком и также имевшей успех:

«<...> Перед своим отъездом в это путешествие по хуторам, я имел аудиенцию у покойного Министра; и когда я сообщил ему о своем желании проверить на местах те те­ории и те абстрактные предложения о необходимости перехода крестьянской общины к частной земельной собственности, теории — бесспорные по существу, но трудно дости­жимые на деле,— то покойный министр отнесся к моей мысли с живейшим сочувствием и сам передал мне несколько своих наблюдений, вынесенных им из своей поездки по ху­торам.

„Вернетесь из поездки, поделитесь своими впечатлениями",— напутствовал он меня. И это были последние его слова. Когда я вернулся из поездки, тело П. А. Столыпи­на уже было предано земле <...>.

П. А. Столыпину часто ставили в упрек, зачем он так спешно, в порядке 87-й статьи, провел Указ 9 ноября 1906 г., изменявший коренные законы крестьянского зем­левладения, и нe дождался, пока этот проект пройдет через Государственную Думу и Со­вет? А проект этот, как известно, получил санкцию лишь в мае текущего года то есть 4 1/2 года спустя после издания Указа 9 ноября.

Вопрос коварный и лицемерный, характерный для левых партий.

— Да очень просто почему, г.г. радетели о народном благе с левой стороны: что­бы вырвать почву из-под ваших же ног!

Ведь не надо забывать, что вопрос шел вовсе не об одном только улучшении земледельческой культуры; вопрос шел об общине, как православном институте, привед­шем Россию к самому краю катастрофы. П. А. Столыпин видел, что вся земледельческая Россия стоит на вулкане, готовом затопить и разрушить все на своем пути.

Чего же ждать и чего же медлить? Жители центральных губерний и предста­вить себе не могут, что произвел Указ 9 ноября на юге, на востоке и на западе Европей­ской России.

До поездки моей по хуторам, признаюсь откровенно, я и сам довольно пессими­стично настроен был по поводу успеха нового закона в жизни. А тут еще левые газеты не­устанно подзуживают о „хуторомании", о крайней шаткости нового социального базиса в деревне. Но я советовал бы этим господам отправиться с этой своей проповедью к са­марским колонистам или к лифляндским латышам, перешедшим на хутора; вероятно,


они поняли бы тогда, почему П. А. Столыпин действовал в порядке 87-й статьи, а не ждал у моря 4 1/2 года.

А ведь за немцами и за латышами двинулись и русские; в тех губерниях, которые я посетил,— Самарскую, Саратовскую. Витебскую и Могилевскую, по разверстанию наде­лов на хутора и отруба работают по 150, по 200 землемеров в каждой, работают до глубо­кой осени и все же не успевают удовлетворять требований населения.

Там уже не уговаривают: переходите на отруба, а говорят подождите очереди! И этой очереди ждут годами.

И в Витебской, и в Могилевской губерниях я сам, собственными глазами, ви­дел, как от общинной деревни не оставалось и следа, она вся целиком переселялась на ху­тора и переселялась почти что на свой счет, ибо что за пособие в 75—85 руб. на двор на переселение, когда один колодезь стоит дороже!

И таких деревень — десятки; землеустроительные комиссии заняты только ими, а об отдельных выделах отдельных домохозяев там думать некогда, они удовлетворяют­ся уже после всех, в последнюю очередь.

В Самарских и Саратовских степях я объезжал наделы в десятки тысяч десятин, разверстанные на отруба. Подумать только, какой переворот в народном самосознании должен произвести такой надел, перешедший в частную собственность и протянувший­ся на 30—35 верст. И как аккуратно, я бы сказал, любовно охраняют границы этих отру­бов, как хлопочут их владельцы, чтобы поставить межевой столб с государственным столбом!

И пусть не утешаются кадеты, что этот "новый социальный базис в деревне ша­ток и непрочен". Нет, он очень прочен: в Новоуз. уезде, например, сейчас уже ограниче­но 500 т. дес. наделов — 1/3 уезда. Но я скажу еще больше; я разочарую г.г. левых: знают ли они, кто в первую голову спешит укрепить за собой свои наделы? Первые зачинщики и коноводы аграрного движения. И тот, кто мне не верит, пусть справится в ивановской 2-й волости Балашовского уезда; эта волость замечательна тем, что там совсем не оста­лось помещичьих усадеб, они все были сожжены и разгромлены во время аграрных бес­порядков. Теперь она не менее знаменита тем, что все погромщики сами превратились в маленьких помещиков, укрепив за собой свои наделы.

Очевидцы передавали мне почти дословно речь одного из таких погромщиков, считавшегося главным агитатором:

„Господа граждане,— держал он свое слово к сельскому сходу,— я уже не раз гово­рил с вами с этого высокого места (он стоял на эстраде); я вас никогда не обманывал и вы мне верили; поверьте и на этот раз, укрепляйте за собой ваши наделы!"» [14, с. 10—12] <...>

Могилевский землеустроитель г. Пржибышевский рассказывал мне, как он лич­но с ходоками от крестьян отправлялся знакомиться с хуторами в лифляндские уезды к латышам. Посмотрели, поучились, вернулись домой и сами разошлись по хуторам всей деревней. В центре у нас, правда, нет латышей; но поверьте, что стоит съездить и подаль­ше, хотя бы в Саратов, и свозить туда ходоков поучиться хуторскому хозяйству.

Да где же хутора; хотя бы переходили на отруба, отводили бы надел к одному месту, оставаясь жить в деревне. В больших Приволжских селах это делается сплошь и рядом, ибо села там огромные и постройки и усадьбы очень ценные.

—А ведь далеко ему ехать на свой отруб? — спрашиваю я землеустроителя, отъ­ехав от села верст на десять.

—Но все-таки ближе, чем раньше, когда его надел был отведен в 50 полосах! — отвечает землеустроитель, знаменитый А. Ф. Бир. Имя Бир в приволжских степях стало именем нарицательным: Бир — значит землеустроитель. Вот к кому поехать бы, господа, поучиться: он разверстывает наделы, расположенные на 30-верстном пространстве,


разверстывает селения в десятки тысяч душ. Посмотрите, что сделано им с наделом села По­кровской слободы, где 30000 жителей, где 10 банков, гимназия и биржа; где магазины с зеркальными окнами, аптеки, гостиницы и рестораны...

А все-таки идут на отруба. Надо лишь уметь приняться за дело; надо иметь не­мецкую настойчивость Бира; надо быть убежденным землеустроителем, надо верить в это дело и вдохнуть эту веру в других. И я видел таких землеустроителей, я познакомил­ся с ними и я горжусь тем, что жал их руку. Это — истинные спасители России, они дела­ют великое и святое дело, ибо община — это мрак, это застой, это — темное царство, это гибель государства, гибель медленная, но неизбежная. Когда-то я сам был сторонником общины, но я глубоко раскаиваюсь в этом своем заблуждении.

Возвращаюсь к главной теме, посвященной мною памяти П. А. Столыпина. Уже эти две кардинальные реформы, которые Столыпин сумел провести в жизнь, реформа конституционная, спасшая Государственную Думу, и реформа аграрная, спасающая рус­ское земледелие и русское государство, могли бы поставить имя П. А. Столыпина в чис­ло великих русских преобразователей <...>» [14, с. 13—14].

В советский период огромное число публицистов, ученых трудились над тем, чтобы представить в самом невыгодном плане результаты столыпинских преобразова­ний — умалить их итоги, исказить смысл реформ. В угоду политической конъюнктуре, в силу самых приземленных житейских расчетов защищены сотни диссертаций, изданы тысячи книг и брошюр. Не имея возможности и намерений провести анализ развалов этой литературной и псевдонаучной породы, мы обратимся к обозначенной теме с иной стороны: сквозь призму оценок самых разных людей, имевших более вдумчивый и при­стальный взгляд на значение и результаты реформ.

Вот, например, что отмечает в 1916 году знаменитый российский экономист профессор А. В. Чаянов:

«Одним из глубоких и важнейших явлений переживаемой нами эпохи в исто­рии России является мощное, полное юной энергии возрождение русской деревни... Ни­когда раньше наша деревня не испытывала такого мощного просветительского воздейст­вия, какое испытывает теперь» [67, с. 241].

В следующем, 1917 году, считающемся началом новой русской смуты, ученый пишет, что крестьянин-собственник доминирует в русской деревне и самым существен­ным образом изменяет ее к лучшему: иначе обрабатываются поля, иначе содержится скот, крестьяне больше продают и покупают, кооперация переродила российские села и самого крестьянина, который стал развитее и культурнее.


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 4; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.046 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты