Студопедия

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника



Итого: 1559, 0 15 396, 4




Таким образом, К. А. Кривошеин подводит к следующему резюме: «Избегая двойного счета, можно считать, что завершенное к 1916 г. укрепление и удостоверение наделов в собственность и образование хуторов и отрубов на одной только надельной земле, равнялось около 20% этой земли, как общинной, так и подвор­ной. Если же к этому прибавить площадь, принадлежащую общинникам-беспередельни-кам в собственность без удостоверительных актов, то окажется, с учетом еще неземлеуст-роенного подворного надельного землевладения, что в момент революции более поло­вины надельной земли,— около 60%,— уже принадлежало на основе единоличной собст­венности крестьянскому сословию, которое продолжало активно выделяться из общин­ного строя, как об этом свидетельствуют еще незавершенные землеустроительные и ук­репительные работы.

О том, что дало бы России землеустройство, показывает правительственное об­следование, произведенное в 1913 г. по 12 уездам различных районов Европейской России,


опубликованное затем отдельной книгой под названием: „Землеустроенные хозяй­ства. Сводные данные сплошного по 12 уездам подворного обследования хозяйственных изменений в первые годы после землеустройства", Петроград, 1915 г.

На основании результатов обследования, коснувшегося 22 399 устроенных в единоличную собственность (хутора и отруба) хозяйств, можно сделать следующие выво­ды: особенно сильно сократилась мелкополосица: после землеустройства, 100% хо­зяйств владели надельной землей в не более чем трех полосах (причем 48,9% в двух и 26,4% в одной) против всего 9,8% хозяйств до землеустройства, когда около 63% хо­зяйств насчитывали от 6 до 40 полос, а 5,9% — от 60 до 100 и больше. Сократилось и даль­ноземелье, т. е. расстояние участков от усадьбы: так, 26,2% устроенных участков (70% ху­торских) были расположены у усадьбы, против 2,4% прежде; процент участков, располо­женных на расстоянии свыше 5 верст сократился с 36,4% до 17%; увеличилось пользова­ние техническим материалом. Значительно повысился процент хозяйств, участвовав­ших в учреждениях мелкого кредита (в некоторых уездах 53,3% против 16,8 и 64,8% про­тив 17,9). Увеличился на треть, а иногда на половину процент хозяйств, прибегавших к наемному труду. Без существенных изменений осталось скотоводство. Сильно повыси­лась урожайность (в пудах с десятины, урожайность в землеустроенных хозяйствах пре­вышала в 1913 г. в некоторых уездах урожайность хозяйств, сохранивших общину, на од­ну треть, а то и на половину и больше» [27, с. 94].



Раскрывая далее другие аспекты Столыпинских преобразований, коренным об­разом изменяющих лицо крестьянства России, и особенно ее азиатской части, автор вме­сте с тем признает, что земельная реформа была остановлена революцией и не достигла своей окончательной цели. Но чтобы судить о потенциале реформ, Кривошеин предла­гает обратиться к разным авторитетам.

И ЗДЕСЬ АВТОРв первую очередь обращается к самому яростному критику и ан­типоду Столыпина — Ленину, со взглядом которого мы вкратце уже знакомились раньше:

«Начнем с отзывов исключительной яркости и проницательности, принадле­жащих перу Ленина. Как мы уже раньше сказали, Ленин писал, что „судьбы демокра­тической революции в России находились в прямой зависимости от успеха или не­успеха столыпинской реформы, а она несомненно имеет известные шансы на ус­пех"(Г. С), или, что реформа „в научно-экономической мере прогрессивна, так как она не закрывает путь капиталистическому развитию, а содействует ему, расчищая ему дорогу..." „Столыпинское переустройство деревни могло бы снять с порядка дня буржу­азную крестьянскую революцию, если бы „столыпинская" аграрная политика (...) про­держалась очень долгое время, если бы пересоздала на чисто буржуазный лад все дере­венские отношения..." „В истории бывали примеры успеха подобной политики. Было бы пустой и глупой демократической фразеологией, если бы мы сказали, что в Рос­сии успех такой политики невозможен. Возможен!"(Г. С.) „...Это была последняя по­пытка отсрочить крушение старого порядка. От успеха и неуспеха реформы зависела судьба революции в России. Окончательный переход правительства царя на сторо­ну аграрной политики имеет огромное историческое значение. Судьба буржуазной революции в России (...) зависит больше всего от успеха или неуспеха этой полити­ки"(Г. С.)» [27, с. 100].



Такова была предварительная оценка реформы Столыпина, сделанная его не­примиримым врагом, будущим главой российского государства. Несколько позже, в 1912 году он высказывался более осторожно.

«Это было связано с тем, что если успех реформы был огромным, он не был молниеносным, а потому, до полного осуществления реформы, вызванное ею обострение


напряжения в деревне могло, по мнению некоторых, увеличить шансы революции. Поэтому Ленин, считая, что реформа — „последний клапан" в руках старого, писал: „Это последний шаг, который может сделать старое (...) и именно потому, что этот шаг к но­вому сделан старым, этот шаг не мог привести и не приведет ни к чему прочному".



Разумеется, нельзя упускать из виду, что положительный характер отзывов Ле­нина должен быть понят в оптике марксизма и что, если успех реформы грозил снять с порядка дня крестьянскую буржуазную революцию, то именно в силу своей прогрессив­ности реформа, сменив отсталую общину прогрессивным капитализмом, создавала пред­посылки коммунистической революции будущего. Но его оценка реформы как прогрес­сивного экономического явления, „последней отсрочки старого порядка", интересна» [27, с. 100-101].

И, в завершение, еще одна ленинская цитата, выражающая его отношение к зе­мельной реформе:

«Возьмем программу Столыпина, разделяемую правыми помещиками и октяб­ристами. Это — откровенно помещичья программа. Но можно ли сказать, что она реак­ционна в экономическом смысле, т. е. что она исключает или стремится исключить раз­витие капитализма? не допустить буржуазной аграрной революции? Ни в коем случае. Напротив, знаменитое аграрное законодательство Столыпина по 87-й статье насквозь проникнуто чисто буржуазным духом. Оно, вне всякого сомнения, идет по линии капита­листической эволюции, облегчает, толкает вперед эту эволюцию, ускоряет экспроприа­цию крестьянства, распадение общины, создание крестьянской буржуазии. Это законо­дательство, несомненно, прогрессивно в научно-экономическом смысле(Г. С.)» [30, т. 16, с. 219].

Как верно пишет Кривошеин: «...конечно, у Ленина встречаются и такие выра­жения как „крах столыпинской реформы"», но нельзя забывать, что Ленин был не толь­ко мыслителем, но и агитатором и политиком, вождем, нуждающимся в «подъеме духа» масс, перед которым стояла задача скомпрометировать противника, налепить на него «бубнового вальта» (выражение самого Ленина.— Г. С). Очевидно, что эти самые потен­циально бунтарские массы Ленин к Столыпину ревновал: ведь реформатор самым мир­ным путем решал основную проблему «крестьянской державы», а также обращал часть земледельцев в пролетарии... С той только разницей, что при премьер-министре Столы­пине отдельные крестьяне добровольно расставались с наделом, продавая его более уме­лым и сильным хозяевам и устраиваясь в городах, а при советской власти, наоборот: «сильных мужиков» раскулачивали и обращали в дармовую рабочую силу...

Но главное: Столыпинские реформы выбивали почву у революционеров, ли­шая их исторической перспективы. Не случайно сам Ленин сетовал на то, что если так пойдет дальше, то большевики останутся не у дел: продуманная политика реформы, ук­репляя российское государство, была гибельна для революции...

ПОВЕСТВУЯ О БОРЬБЕза реформу и противостоянии ей самых широких кру­гов и влиятельных сил, следует отметить, что в целом аграрные мероприятия Столыпина пользовались успехом среди части российских марксистов, которые считали общину ана­хронизмом, видели в ней консервативное начало, сдерживающее развитие русской дерев­ни и общества в целом. Этот взгляд разделяла также значительная часть интеллигенции, отказавшейся от народнических идей. «Изменения в оценке роли общины той частью рус­ской интеллигенции, которая постепенно освобождалась от народнических иллюзий и приобщалась к марксистской идеологии, хорошо видны на примере трансформации взглядов Г. В. Плеханова. Если раньше он превозносил российскую общину „как исход­ный пункт для организации всех сторон экономической жизни народа на социалистических


 

 

началах, то впоследствии, придерживаясь уже марксистского учения, считал ее кон­сервативным образованием, тормозом на пути общественного развития.

Отношение российской социал-демократии к Столыпинским реформам можно свети к следующему: они реакционны, поскольку делаются в интересах помещиков и вновь зарождающейся прослойки богатых крестьян, но они прогрессивны, так как обес­печивают ускоренное развитие капитализма в деревне, общества в целом, а создание в результате реформы сельского пролетариата и увеличение городского промышленного приближает социальную революцию» [20, с. 56].

А вот что пишет в своей работе о III Думе свободный от ленинской конъюнк-турности видный марксист Череванин, видевший в реформах Столыпина большое исто­рическое значение для будущего России: «Свободного выхода лица из общины требова­ли постоянно марксисты. Г. Столыпин идет навстречу этому требованию и обеспечива­ет свободный выход из общины.

Вся марксистская литература в один голос доказывала неизбежность и необхо­димость для экономического развития России дифференциации внутри деревни. Г. Сто­лыпин стремится вызвать и ускорить эту дифференциацию. Он не только дает возмож­ность выделиться из общины, но и прикупить себе земли почти без всяких немедленных затрат, при помощи Крестьянского банка. Он вызывает своими мероприятиями мобили­зацию и помещичьей и крестьянской земли и способствует сосредоточению земли в ру­ках капиталистических, ведущих свое хозяйство, элементов деревни.

И те доводы, которые приходится часто встречать в литературе против аграр­ных мероприятий г. Столыпина, имеют обыкновенно очень малую цену, по крайней ме­ре для человека, стоящего на марксистской точке зрения» [20, с. 57].

В целом позиция большевиков четко сформулирована в листовке Московского комитета РСДРП (апрель 1910 года):

«Закон 9 ноября и „положение о землеустройстве" поощряя, а то и принуждая к выходу из общины, развязывает руки наиболее самостоятельным зажиточным крестья­нам — кулакам, пьющим из крестьянской бедноты кровь. Выходя из общины, они забира­ют с собой лучшие земли, заводя собственное „хуторское" хозяйство и превращаются в помещиков — защитников старого строя, вместе с земскими начальниками и попами, вы­жимающими все соки из сельских батраков и разорившихся крестьян. ...И чем больше за­кон 9 ноября разоряет деревень, тем больше создает он бедности, тем больше становят­ся ряды недовольных существующим строем, тем грознее будет грядущая революция, в которой примут участие новые наши союзники — сельский пролетариат и крестьянская беднота» [20, с. 58].

А как оценивали реформы другие специалисты? Принимая во внимание общую атмосферу в стране в двадцатые годы, отзывы специалистов, исследовавших результаты реформ, особенно интересны: они еще были относительно свободны от политической конъюнктуры. Так вот самые благоприятные отзывы давали реформам и первые совет­ские историки-аграрники, писавшие до коллективизации и признававшие положитель­ность перемен. Например, А. Тюменев считал:

«Закон 9 ноября — 14 июня отвечал давно назревшей потребности. Вот почему результаты его превзошли всякие ожидания». По его оценкам, между двумя революция­ми развитие капитализма в деревне совершалось «настолько быстрым и все прогрессиру­ющим темпом, что у свидетеля получается впечатление лавины, долгое время висевшей над пропастью и, наконец, подтаявшей и вдруг сорвавшейся и стремительно покатив­шейся вниз» [27, с. 101].

Ускоренное развитие сельской буржуазии и пользу для России пути, открытого столыпинским аграрным законодательством, признавали также в своих трудах Н. Карпов


и И. Литвинов, писавшие, что страна пошла «по линии прогрессивно-капиталисти­ческого развития» [27, с. 101].

В ряду авторов эпохи НЭПа, положительно оценивавших результаты столы­пинских реформ, осуждавших «черный передел» 1918—1920 гг. и выступавших в защиту хуторского хозяйства, можно также назвать Б. А. Бруцкуса и П. Н. Першина. Последний, в частности, писал:

«Поэтому запретительная политика по отношению к хуторам и отрубам в но­вейших условиях народно-хозяйственного развития <...> ни в коей мере не является це­лесообразной; ее продолжение было бы большой исторической ошибкой...» [27, с. 102]

В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИсреди объективных исследователей, свободных от идеологических пут, следует выделить ученого, публициста, общественного деятеля, потомка сибирских переселенцев Владимира Казарезова. Его лаконичная, но чрезвычай­но осмысленная, насыщенная массой убедительных фактов книга «П. А. Столыпин: исто­рия и современность» позволяет не только ощутить грандиозные планы столыпинских преобразований, но спроецировать опыт реформ на российскую современность. Откры­вая ужасную картину революционного террора 1905—1907 годов, автор ставит нас в по­ложение главы МВД и правительства, вынужденного, чтобы прекратить кровавую вакха­налию и оградить страну от распада, пойти на крайне непопулярные меры.

Но главное, в этой работе дается анализ положения крестьянской общины, ставшей тормозом развития аграрной мощи страны. Наряду с кратким изложением исто­рии возникновения общины в России, ее развития, говорится также о том, что «<...> ис­следования, проведенные еще до первой русской революции и Столыпинской реформы, показывают, что в России осуществлялся процесс перехода к частному землепользова­нию, расселению на хутора и отруба по инициативе самих крестьян, без какого бы то ни было давления со стороны правительства и даже наоборот, несмотря на чинимые пре­пятствия. Речь идет о Ковенской, Витебской, Волынской, частично Могилевской и Смо­ленской губерниях» [20, с. 37]. Оперируя данными упомянутого нами ранее выдающего­ся энтузиаста землеустройства А. А. Кофода [23] и повествуя об интенсивном процессе самостоятельного перехода крестьян западной части империи на отрубные участки (осо­бенно в Гродненской губернии, где губернатором был П. А. Столыпин), автор подводит к выводу о бесспорной выгоде хуторского хозяйства перед чересполосным. Исследуя да­лее отношение к этому процессу в прошлом и настоящем, он доказывает, что разложение общины означало переход на интенсивный путь развития хозяйства, к которому принуж­дала «неумолимая логика исторического процесса, неизбежный ход общественных собы­тий» [20, с. 49].

Серьезное внимание уделил автор также отношению к реформам русских мар­ксистов. Осмысливая редкое обстоятельство: стремление антагонистических сил (Сто­лыпина и марксистов) к единой цели — разложению общины, Казарезов открывает раз­личия в подходах к этому процессу марксистов, народников и кадетов, лавирующих в сложной политической обстановке.

Не обходя и самое критическое место,— противостояние части крестьян разру­шению общины,— автор приводит некоторые из решительных протестных посланий Председателю Совета Министров Столыпину, свидетельствующих об активном сопро­тивлении переменам. Автор объясняет психологическую подоплеку этого явления, а так-же трансформацию взглядов самого реформатора, сознающего малую эффективность принудительных мер и признававшего, что «наиболее крупные результаты в землеуст­ройстве европейской части России достигнуты путем добровольного размежевания на­делов, т. е. там, где потребность в этом сознана самим обществом» [20, с. 65]...


Наконец, говоря о результатах реформы, он ссылается на данные другого ис­следователя — Ф. Шипунова: «Урожайность в стране с 1906 по 1915 год возросла на 14 процентов, а в некоторых губерниях — на 20—25 процентов. Урожай таких хлебных зла­ков, как рожь, пшеница и ячмень, поднялся с 2 миллиардов пудов в 1884 году до 4 милли­ардов в 1911 году, то есть удвоился. Зерновое хозяйство шло быстро в гору, и именно для него П. А. Столыпин создавал по всей России зерновые элеваторы Госбанка и субсидиро­вал крестьян для хранения там зерна. В период с 1909 по 1913 год русское производство главнейших видов зерновых превышало на 28 процентов таковое Аргентины, Канады и Америки, вместе взятых... Русский экспорт в 1912 году достигал 968,7 миллиона пудов, или 15,5 миллиона тонн зерна... Вывозилось масло коровье, яйца, сахар, семя льняное, семена кормовых трав, лен, пенька, кожи, домашняя птица и дичь, лошади... По сравне­нию с 1894 годом поголовье лошадей увеличилось на 37 процентов, а крупного рогатого скота — на 63. Россия становилась главным производителем жизненных припасов в Евро­пе и даже в мире. Сельское хозяйство делало успехи, но крестьянская реформа только развертывалась» [20, с. 66].

Известный русский историк М. Н. Покровский говорит в связи со Столыпин­ской реформой о расширении посевных площадей по отдельным регионам на половину и даже на три четверти (особенно Сибирь, Северный Кавказ, Степной край). Отмечая, что даже в Нечерноземном центре России эти площади увеличились на 8 процентов, он делает следующий вывод: «Это было уже несомненно начало интенсификации, переход к обработке земель, которые при старых способах обработки считались „неудобными" и которые новый, более сильный хозяин смог пустить в оборот <...>.

А в результате в России „хлебный вывоз" сравнительно с началом столетия уве­личился почти вдвое (приняв в 1900 г. за 100, в 1911 г. мы имеем 196) <...>.

С переходом к единоличному владению землею резко изменилось отношение крестьян к земельной собственности. Пробудившееся сознание чувства собственности к земле вызывает у хуторян и отрубников стремление использовать возможно продуктив­нее каждый клочок полученного участка. За 2—3 года существования единоличных хо­зяйств уже свыше, чем в трети общего числа их произведены крупные работы по мелио­рации, а из числа хуторян эти работы на своих участках произвели почти 70%. Средняя стоимость мелиоративных работ на одно хозяйство определяется в 47 руб. 33 коп.

С расселением на хутора почти в 5 раз возросло число единоличных хозяев-уча­стников и различных кооперативных учреждений.

Думается, уже этого вполне достаточно, чтобы опровергнуть критиков Столыпи­на, берущихся утверждать, что его реформы провалились. Причем важно иметь в виду, большинство из обследованных хозяйств существовало только три года, и хозяйства значи­тельную часть энергии, сил и средств тратили не на занятие землепашеством и животновод­ством, а на обустройство своих усадеб, перенос или возведение заново строений. Кроме то­го, системная помощь крестьянам-единоличникам агрономическими, мелиоративными и другими службами со стороны государства только еще налаживалась» [20, с. 66—69].

Особенно интересны для нас оценки последствий реформы, сделанные изучав­шим русскую деревню до и после столыпинских преобразований немецким ученым Прейером,— иностранцем, которого трудно заподозрить в корысти, предвзятости и конъюнктуре:

«Аграрная реформа всколыхнула всю деревню и изменила ее быт. В 1906 г. при посещении московских деревень автор нашел их состояние ниже всякой критики. В 1908 г. положение уже заметно улучшилось, что видно было при втором посещении.

Вообще крестьянство, связанное с „миром", было лишено своей собственной инициативы. Оно повиновалось приказам свыше и своего избавления ждало от такого


приказа. Столыпинская реформа положила этому конец. Если раньше крестьянин рабо­тал, как вол, по чужому приказу или в нужде, то теперь он стал работать с расчетом, стремясь к определенной цели, сам распоряжаясь своими средствами, доходами и иму­ществом.

Прежде всего крестьянин заботится о своей хате. Он ее старается всячески ук­рашать, переходить к другим, более удобным формам жилых помещений, заботится о прочности своей избы и о возможном комфорте, понятно, примитивном. Особенно бо­ится русский хуторянин пожаров, и он начинает прибегать к строительству огнеупорных зданий.

Не менее, но даже более забот уделяет самостоятельный крестьянин улучше­нию обработки земли. Плуг вытесняет соху, машина все больше распространяется в де­ревне. Удобрение больше не продается помещику, но употребляется самим крестьяни­ном. Крестьянин всячески старается приобрести необходимые агрономические зна­ния. Экстенсивные системы заменяются интенсивными. Прогресс замечается повсюду и во всем.

Примеры заразительны, и хуторянин влияет на общинника. Изменяется самым решительным образом и домашнее хозяйство крестьянина. Он начинает потреблять та­кие товары, какие раньше в деревне не были в особом ходу. Хочет не отставать от людей. Даже предметы роскоши находят себе значительный крут потребителей...

...Русский самостоятельный крестьянин из фаталиста все более превращается в предприимчивого земледельца-европейца. Этот процесс идет медленно, но безостано­вочно» [20, с. 69-70].

Далее автор пишет о том, что увеличение частных хозяйств привело к росту по­требления и, следовательно, производства земледельческих орудий, машин, к развитию сельскохозяйственного машиностроения и сельского строительства, совершенно изме­нявшего облик русской деревни. Потребительская, кредитная кооперация также откры­вала новые горизонты для земледельцев. Уделяя в очерке немало внимания общинной психологии, создававшей немалые трудности для успеха реформ, автор, перебрасывая мостик в советский период, подводит к следующему выводу:

«В реформе Столыпина достаточно полно сочетаются экономические и поли­тические цели, у его противников превалируют идеологические мотивы и политические резоны. У Столыпина крах общины открывает простор для инициативы, деловой хватки и созидательной работы, стимулируя резкий рост производительности труда и объемов продукции в сельском хозяйстве, и одновременно создает условия для мощной поддерж­ки существующего строя со стороны образовавшегося слоя зажиточных крестьян, обес­печивая в государстве социальную и политическую стабильность. Большевики же, прово­дя коллективизацию, поступаются эффективностью сельскохозяйственного производст­ва, но зато ликвидируют опасность реставрации капитализма, уравнивая всех через кол­хозы и совхозы.

Столыпин, разрушая общину и тем самым выбивая экономическую и социаль­ную базу из-под вековой общинной психологии, пытается на смену ей сформировать в наиболее активной части аграриев новую психологию — капиталистического толка. Его оппоненты, свершив Октябрьскую революцию и взяв курс на сплошную коллективиза­цию села, реанимируют, как это ни парадоксально, звучит, правда, на ином уровне, эле­менты общинных представлений, создавая уже не крестьянский, а колхозно-совхозный „мир"» [20, с. 81-82].

На богатом статистическом материале Казарезов открывает еще одну страницу реформ — переселение в Сибирь, огромную и совершенно неустроенную русскую терри­торию, которая могла принять массы неимущего люда и обеспечить Россию хлебом,


продуктами животноводства, пушниной и полезными ископаемыми. По мнению автора, ро­дители которого пережили такое переселение в числе миллионов крестьян, хорошо зна­комого с крестьянским бытом и лишениями, оно «представляет собой ярчайшую страни­цу в истории нашего государства, пример великолепной идеи и умелого ее воплощения в жизнь, профессионализма, таланта, честности и высокой меры ответственности вдохно­вителей и организаторов этого беспрецедентного процесса.

Стихийное лишь вначале, пока не стало массовым, переселение быстро начина­ет приобретать организованный характер и оказывается под полным контролем государ­ственных служб. Более того, ими проявлен к проблеме поистине научный подход. В час­тности, речь идет об учете передвижения миллионных человеческих масс, о привлече­нии статистики к изучению и обобщению миграционных процессов, об их всестороннем анализе и выработке научных рекомендаций. Знакомясь с этими материалами, отражаю­щими все перипетии переселенческого процесса, можно сделать вывод о высоком уров­не постановки статистического дела в тогдашней России и с горечью говорить о потере традиций в последующие десятилетия» [20, с. 96].

Повествуя о помощи, оказываемой государством переселенцам, Казарезов не обходит стороной и сложный вопрос о возвращенцах, ставший козырной картой в теме о «крахе реформ». Он, в частности, пишет: «И все-таки, несмотря на, казалось бы, доста­точную продуманность и организованность переселенческой кампании, которой прида­валось общегосударственное значение, гибкость программы, своевременные корректи­ровки ее курса по мере появления непредвиденных проблем, тем не менее возникал воз­вратный поток части переселенцев, а также наблюдалось блуждание их по Сибири. Это давало основание критикам Столыпина говорить о поражении его переселенческой политики.

Причем по прошествии десятилетий обвинения становились все более жестки­ми и все менее обоснованными. Так, в одной из крупных работ по экономическому раз­витию России в XIX—XX веках, выпущенной в свет в 1950 году Политиздатом, делается следующий однозначный вывод: „Колоссальный процент возвращавшихся переселен­цев, как, например в неурожайном 1911 г., до 64 процентов, свидетельствует о крахе Сто­лыпинской реформы". А вот в другом, изданном тридцатью годами позже, весьма уважа­емом труде о сибирском крестьянстве в эпоху капитализма утверждается нечто совер­шенно противоположное: „В результате переселения значительно возросло население Сибири. Приток большого числа сельских поселенцев привел к росту производительных сил края, освоению новых земель. Объективно прогрессивное значение имело создание новых сел, заселение новых земель, широкое развитие капиталистических отношений в сибирской деревне". Казалось бы, все ясно. Но, увы, потом автор, очевидно, находясь в плену прежних стереотипов и отдавая дань официальной концепции, опрокидывает все с ног на голову и делает на основе констатации большого количества обратных пересе­ленцев следующий категорический вывод: „Переселенческая политика как составная часть Столыпинской аграрной реформы потерпела крах".

Ни больше, ни меньше как на крахе Столыпинской реформы настаивают те, кто намеренно апеллирует лишь к возвратному потоку переселенцев. Но ведь при массо­вых масштабах процесса это вполне естественное и закономерное явление, и говорить надо не о нем, а о конечных результатах. А они впечатляющи. И, значит, реформу следу­ет оценить как блестящую победу выдающегося государственного деятеля и его соратни­ков, одержанную в упорной, последовательной борьбе, несмотря на сопротивление и на­падки как справа, так и слева <...>.

Значительный всплеск в количестве возвращающихся, „оборотных" переселен­цев в 1910 и 1911 годах можно объяснить рядом обстоятельств. Прежде всего, уже как


говорилось, соответствующие службы не успевали с отводом участков, и все увеличиваю­щейся лавине переселенцев приходилось предлагать недостаточно изученные, неподго­товленные места. Усилению потока в Сибирь способствовала своеобразная эйфория, широко распространившаяся молва о том, как просто разбогатеть в сказочно щедрой Си­бири. А когда действительность оказалось совершенно иной, легковеры быстро разоча­ровывались и устремлялись назад. Но, конечно же, сыграл свою роль сильный неурожай 1911 года» [20, с. 101-102].

Здесь стоит заметить, что на голоде 1911 года был создан целый общественный миф о провале реформ. Но существует иной взгляд на положение дел, которое было не таким удручающим, как иногда его представляют. Вот точка зрения нашего современни­ка Н. Селищева: «...при объективном рассмотрении становится очевидным, что сам факт голода в тот год отнюдь не свидетельствует о неудаче реформы. Во-первых, он не был по­всеместным и вовсе не поразил ряд обширных регионов страны. И, конечно же, голод 1911 года не может идти ни в какое сравнение с голодом 1921 и 1932—33 годов, которые явились следствием прежде всего правительственной политики, а не пагубных природ­ных условий. Кроме того, засуха 1911 года сказалась на урожае не всех культур. Если уро­жай проса составил лишь 74 процента от среднего за 1906—1910 годы уровня, то урожай гороха — 101, ячменя — 104, а урожай кукурузы — 120 процентов. Общий сбор зерновых был на 8,6 процента меньше среднего за пятилетие — 1906—1910 годы, а урожай картофе­ля, наоборот, на 3,7 процента больше. Следующий, 1912 год был очень урожайным, так же как 1909 и 1910 годы» [41, с. 187].

Но вернемся к переселенцам. Указывая на основные причины неудач, постиг­ших некоторых из них: неготовность переселенцев к испытаниям, непривычный климат сурового края, недоброжелательность к ним старожилов из староверов и другие важные факторы, В. В. Казарезов далее пишет:

«Столыпин не хуже своих оппонентов знал положение дел с возвращением ча­сти переселенцев и не пытался как-то приуменьшить значение этого явления. Наоборот, старался понять, кто возвращается и почему. Его не смущали общие цифры возвратив­шихся с 1896 года по 1909 год — в Сибирь пришло около трех миллионов человек, верну­лось же — триста тысяч, то есть 10 процентов. Он считал отток переселенцев в столь мас­штабной акции естественным и закономерным, но тем не менее признавал, что судьба этих неудачников — „черная тень переселения" — в значительной мере ложится на со­весть тех, кто отвечает за организацию переселения.

Столь самокритичная оценка, конечно же, заслуживает уважения и делает честь Столыпину. И все-таки говорить о каких-то крупных просчетах в переселении без­основательно, тем более, что 60 процентов покинувших указанные им места поселения были люди, в этом же году приехавшие в Сибирь, то есть по-настоящему и не попытав­шиеся закрепиться. Причем более половины этой „легковесной" категории переселен­цев домой в Европейскую Россию не вернулись, а стали искать лучшей доли в других ме­стах, хотя по статистике уже значились в возвращенцах. А что касается уже попробовав­ших хозяйствовать и затем вернувшихся, то таких было не более 3,8 процента. Но и 10-процентный обратный поток представляется ничтожным на фоне наших попыток организовать переселение в восточные районы страны во время целинной эпопеи. А ведь известно, что из воспеваемых десятилетиями целинников в Сибири и Казахстане обжилось немногим более 5 процентов. Трудно спорить с фактами: 90 процентов за­крепляемости при Столыпине и 5 процентов при недавнем освоении целины — цифры совершенно не сопоставимые, и однако же это не мешало нам долгие годы во всеуслы­шанье вещать о поражении, крахе, провале в первом случае и о блистательной победе во втором!» [20, с. 104-105]


Критикам «волевых столыпинских методов разрушения общины», любопыт­но будет узнать, что «будучи принципиальным сторонником частного землевладения и категорически отвергая общину, Столыпин тем не менее считал, что на этапе массо­вого переселения самым важным является скорейшее включение в хозяйственный оборот земли и наделение ею всех переселенцев. „Главное,— писал он,— поскорее за­селить пустующие земли, использовать их возможно полнее". Порядок владения представляется уже на выбор самим переселенцам. Допускается и общинное, и подворное, и хуторское владение. Но для того, чтобы первые пришельцы на уча­сток не выхватили себе из него лучший кусок, в лесах — открытых полян, в сте­пях — водных источников, и тем не обесценили и не обрекли на пустование всей остальной площади участка, в закон введены некоторые ограничения для выдела подворных наделов.(Г. С.) <...>

Столыпин же — по существу автор и главный организатор перехода от общин­ного землепользования к частному — позволяет себе утверждать, что для Сибири на оп­ределенном этапе эта основополагающая идея не является главной. Он не форсирует размежевание земли на отдельные участки, но и не препятствует ходу событий, предо­ставляя процессу развиваться естественным образом. Закон не лишает права крестьяни­на выделиться из общины или получить отдельный надел при переселении на новое ме­сто, но реализовать такое право можно лишь с согласия общины. Фактически же это оз­начало, что данным правом редко кто мог воспользоваться, так как лучшие земли общи­на не уступила бы, а идти на худшие охотников находилось мало...» [20, с. 108]

Приводя далее массу убедительных примеров и цифр, свидетельствующих об улучшении жизни подавляющего числа переселенцев, обеспечивших поставку хлеба, масла, другой сельскохозяйственной продукции в центральную Россию и за рубеж, о мощном развороте в Сибири кооперативного движения, автор задаетсяестественным и справедливым вопросом: «Диву даешься, глядя на эти цифры, и думаешь — неужели речь идет о России и о столь любезной моему сердцу Сибири? Неужели все это было явью все­го семь с половиной десятков лет назад? И как нам удалось за столь короткий срок пре­вратить страну в крупнейшего потребителя чужеземного хлеба и масла, мяса и молока, да, пожалуй, и любой другой сельскохозяйственной продукции?

Вопрос отнюдь небесполезный. Ведь если понять и творчески перенять суть подходов Столыпина к решению сложнейших вопросов его времени, то опыт великого сына России, возможно, поможет нам справиться с нынешней кризисной ситуацией. А не это ли сейчас самое главное?» [20, с. 122]

В резюмирующей части Казарезов высказывает свой взгляд на секреты успеха реформ: «Столыпин прочно стоял на земле, хорошо знал свой народ и не был отягощен никакими идеологическими догмами и химерами. Он был прагматиком и в своей преоб­разовательской деятельности не ограничивал себя прокрустовым ложем возможного и невозможного, не являлся пленником голых схем и представлений. Руководствовался только благом народа, причем не народа вообще, а каждого конкретного человека и ин­тересами государства. В этом был залог его успеха. И наоборот, наши реформы имели ма­ло реальных результатов в прошлом, да и сейчас пока еще ничего не дали, потому что они тормозились или сворачивались вообще, как только переступали грань, за которой мерещилась угроза „принципам".

Задумывая великое предприятие — смену форм собственности на землю в масш­табе огромной многомиллионной страны, Столыпин не строил иллюзий, что добьется этого, ведя пропагандистскую кампанию, рисуя крестьянам светлое будущее или только насильственно разрушая земельные отношения, крестьянские устои, быт, освященные многовековой традицией.


Он считал необходимым два важнейших условия для успешного проведения ре­форм — наличие личного человеческого интереса в их осуществлении и создание необ­ходимых экономических, политических, юридических и организационных предпосы­лок. И потому в чрезвычайно короткий срок добился поразительных успехов в столь многотрудном деле» [20, с. 125].

И в заключение автор подводит к мысли о том, что опыт Столыпинских пре­образований, касавшихся частной собственности, переселенческого процесса, име­ет мировое значение и может быть востребован снова потомками — при условии об­ращения их к здравому смыслу.

Каргументам, изложенным выше в пользу реформ, следует добавить и прекрас­ное состояние русских финансов в исследуемый нами период:

«Ежегодно расходы бюджета увеличивались на V2 миллиона рублей, а доходы на 75—80 миллионов. Несмотря на то, что русско-японская война обошлась казне в огром­ную сумму— 2,3 миллиона рублей, Россия нашла средства не только на покрытие ежегод­ных бюджетных расходов, но и на сокращение государственного долга. Если к концу 1909 года долг по государственным займам достиг наивысшей после русско-японской войны суммы — 9, 054 миллиарда рублей, то к концу 1913 года он понизился на 230 мил­лионов рублей.

Каким именно направлениям правительственной политики отдавал наиболь­шее предпочтение Столыпин? Об этом свидетельствует, например, бюджет на 1911 год. В нем расходы по Министерству народного просвещения увеличились по сравнению с предыдущим годом на 28,4 процента, по Морскому министерству — на 21,3 и по Главно­му управлению землеустройства и земледелия — на 18,6 процента. К лету 1911 года Сто­лыпин разработал план новых, еще более обширных преобразований, для финансирова­ния которых он намеревался увеличить бюджет более чем в 3 раза — до 10 миллиардов рублей, прежде всего за счет повышения крайне низких но сравнению с европейскими странами налогов. Когда же в 1912 году в Думе встал вопрос о возможности выполнения гигантской — так называемой Большой судостроительной программы, Министерство финансов заверило Думу, что для осуществления этой программы нет никакой необходи­мости прибегать к займам в течение ближайших десяти лет. Считалось возможным одно­временно финансировать и военные, и гражданские программы при условии ежегодно­го роста доходов в 3,5 процента: в годы правления Столыпина эта цифра доходила до 4 процентов.

Благодаря постоянному превышению доходов над расходами свободная налич­ность государственного казначейства достигла к концу 1913 года небывалой суммы — 514, 2 миллиона рублей. Эти средства пригодились как нельзя кстати в августе 1914 го­да, когда разразилась первая мировая война. К ее началу золотой запас России достиг 1,7 миллиарда рублей, и русское правительство могло обеспечить металлическим по­крытием более половины всех кредитных билетов, в то время как в Германии, напри­мер, считалось нормальным покрытие только на одну треть» [41, с. 186].

Интересно, что наиболее авторитетное свидетельство о начале, развитии и ре­зультатах реформ было издано в России уже в наши дни, в 1997 году в мемуарах А. А. Ко-фода, на которого ранее ссылались масса исследователей и публицистов. Его чрезвычай­но содержательная книга «50 лет в России», частью уже процитированная в гл. V, откры­вает малоизвестные страницы землеустроительной кампании и атмосферу, в которой глава правительства проводит реформы. Компетенция автора неоспорима: именно он еще до начала реформ, как и сородич будущего главы правительства Д. А. Столыпин, ис­следует земельный вопрос, случаи самостоятельного выхода крестьян на хутора, публи­кует материалы о землеустройстве. Именно его выделяет среди чиновничьей массы и


 

возвышает П. А. Столыпин, назначая одним из «генералов землеустройства», а впослед­ствии доверив всю ревизионную и инструкторскую работу по землеустройству губерний России.

Описывая результаты экскурсий крестьян в самовольно разверставшиеся де­ревни, предпринятых Министерством земледелия, А. А. Кофод разрушает укоренивший­ся миф о насильственном сломе общины:

«Действие этих экскурсий было ошеломляющим. После каждой такой экскур­сии следовали ходатайства о разверстании из тех деревень, чьи посланцы принимали в ней участие. К счастью, экскурсии посылались не всеми комиссиями, получившими цир­куляр. Согласие крестьян разверстываться превзошло мои самые смелые ожидания, но я понимал также опасность быть застигнутыми врасплох этим согласием. Поэтому в следу­ющем году я предложил прекратить экскурсии, обосновав это тем, что теперь число хо­роших разверстании было уже так велико во всех губерниях, что мы больше не нужда­лись в дорогостоящих длинных поездках к далеко лежащим разверстывавшимся хозяйст­вам. Это были сэкономленные деньги, поэтому министр, тогда это был Кривошеин, ра­достно согласился с моим предложением, но ни он, ни Риттих никогда не сделали бы это­го, если бы я сказал им правду, т. е. если бы обосновал свое предложение опасением, что желание крестьян разверстаться будет таким сильным, что это может сказаться на каче­стве работ. Оба эти господина требовали больших чисел, чтобы можно было хвастаться ими в Думе и в прессе.

Летом 1907 года князь Васильчиков, который тогда был еще министром земле­делия, решил предпринять массовое распространение брошюры о целях разверстания. Написание такой брошюры было доверено не мне и не какому-нибудь другому работаю­щему в министерстве чиновнику, а одному литератору, другу юности князя, который ос­тро нуждался в заработке.

Однако так как этот литератор не разбирался в сельском хозяйстве и еще мень­ше — в разверстании, то князь посоветовал ему изучить все, что написал об этом я, а мне он поручил помогать ему.

Литератор взялся за работу, и я старался как можно более доходчиво объяс­нять, о чем речь. Но это не помогло, и когда он сам понял, что из его писанины ничего не выйдет, он пошел к князю и честно сказал ему, что дело, за которое он взялся, было настолько незнакомо ему, что он не может написать ничего, кроме того, что я ему расска­зал. Тогда поручили мне писать эту брошюру. <...>

Составленный мною текст имел успех. Князь хотел печатать его тиражом в мил­лион экземпляров. Я был так ошарашен этим большим числом, что уговорил его, что пол­миллиона будет достаточно. Так и сделали. Брошюра частично была распродана по 5 ко­пеек за штуку, частично роздана бесплатно 14 миллионам крестьянских хозяйств, для ко­торых она и была написана. В течение нескольких месяцев она была проглочена этой большой страной, теперь я очень досадовал, что был против выпуска миллиона экземп­ляров, это было бы своего рода рекордом. <...>

Благодаря выделам отдельных дворов и описанным в предыдущей главе экскурсиям крестьян разверстание целых деревень очень быстро распространялось по всем губерниям, входящим в поле деятельности землеустроительных комиссий. Везде развитие шло крещендо, и хотя оно нарастало не везде в одинаковом темпе, однако к первой мировой войне оно захлестнуло нас(Г. С). Прежде чем революция положила конец всему этому, в районе действия землеустроительных комиссий было разверстано 1402 263 двора с площадью 15 066 000 гектаров земель, или 10,5 процента крестьянских дворов в этих районах с 10,75 гектара земли в среднем на двор. Для сравне­ния скажу, что, согласно статистическому ежегоднику 1944 года, сельскохозяйственная


площадь Дании составляет 3 173 151 гектар и разделена на 204 350 землевладений» [23, с. 201-202, 208].

Мемуары А. А. Кофода замечательным образом восполняют пробел, образовав­шийся в исследованиях советского периода о столыпинской земельной реформе. Обсто­ятельность и педантичность автора позволяет «из первых уст» узнать об истории земле­устройства в России: от самочинного выделения крестьян на хутора, распространения разверстаний, их процессуального порядка до результатов реформ на различных этапах.

В нашу задачу не входит полное и всесторонне исследование результатов зе­мельной реформы: это особый и сложный вопрос. Мы лишь используем малоизвестные широкому кругу труды уже упоминаемых нами А. В. Чаянова, А. А. Кофода, зарубежного соотечественника К. А. Кривошеина и наших современных российских исследовате­лей — В. В. Казарезова, и других, чтобы познакомить с воззрениями и аргументами про­свещенных людей, признающих успех и пользу столыпинских аграрных преобразова­ний, а также предоставляющих убедительные доказательства.

ОСОБЫЙ ИНТЕРЕСпредставляет то, какую замечательную оценку давали ре­формам независимые от партийных страстей зарубежные специалисты, с напряженным интересом следившие за разворотом преобразований в России. А. А. Кофод, которому поручили знакомить гостей с положением дел, вспоминал, что немецкие, английские, американские, французские ученые и журналисты приезжали поодиночке и группами. Одна из немецких групп состояла из 110 человек под руководством знаменитого ученого-аграрника и экономиста Макса Зеринга. В составе делегации были около десяти профес­соров, два шефа департамента и два президента провинций. А. А. Кофоду было поручено прочитать лекцию о землеустройстве в России. Немецкие специалисты были поражены первыми результатами российских реформ, и вот лишь одна ссылка на реакцию зарубеж­ных специалистов:

«По словам Зеринга С. С. Оболенскому, основным выводом отчета миссии Ауга-гена было, что по завершении земельной реформы война с Россией будет не под силу ни­какой другой державе» [23, с. 111].

Выше мы уже приводили свидетельства другого специалиста — немецкого уче­ного Прейера, богатый документацией монументальный труд (Preyer. Die Russische Agrarreform. Йена, 1914), который выделяется среди многочисленной литературы, по­священной этому вопросу. Вот что автор пишет во вступлении:

«Великие реформы, коренным образом изменяющие все основы важных государ­ственных отраслей в области материальных или личных отношений, обыкновенно пред­принимаются после огромных внешних потрясений. Так было осуществлено в Пруссии ос­вобождение крестьян после крушения государства в наполеоновских войнах, а в России по­сле катастрофы крымской войны. Таким же путем и по той же причине осуществляется пе­ред нами в России переворот в земельном строе, по своему значению едва уступающий ос­вобождению крестьян <...>. С необычайной энергией было приступлено к делу, но тогда как в Пруссии при освобождении крестьян всевозможные ретроградные течения одержи­вали частично верх в первые годы реформы и первоначальные проекты выполнялись с чувствительными изменениями, в осуществлении теперешней реформы случилось проти­воположное: поставленные с самого начала цели остались, по прошествии нескольких лет. неизменными и работа выполняющих реформу органов расширяется из года в год».

Далее Прейер отмечает: «Семь лет прошло уже с начала земельной реформы. Из осторожного и неуверенного начинания она разрослась до таких размеров, что пред­стала перед нами как предприятие первостепенного значения для русского народного хозяйства...» [27, с. 107-108]


Примечательно, что этот немецкий специалист ставит проведение русской зе­мельной реформы, в частности расселение по хуторам, в пример прусскому сельскому хозяйству, настойчиво советуя применить русские методы,— русские по вложенным средствам, энергии и упорству в выполнении.

О том, какое значение придавала Германия земельной реформе в экономиче­ском развитии России, свидетельствует также эпизод, приведенный в своих воспомина­ниях Д. Н. Любимовым, управляющим делами Главного комитета по землеустройству не­задолго до войны. Вот как он освещает одну малоизвестную сторону этого дела: «Помню, как приезжала в августе 1913 г. из Германии правительственная комиссия, возглавляемая профессором Аугагеном, для изучения результатов землеустроительной реформы <...>. Она была ими поражена. Объехав землеустроительные работы в целом ряде губерний, германская комиссия представила своему правительству отчет. Нам удалось узнать его содержание. В нем говорилось, что если землеустроительная реформа будет продол­жаться при ненарушении порядка в империи еще десять лет, то Россия превратитсяв сильнейшую страну в Европе(Г. С). Отчетом, по имевшимся от русского посла в Бер­лине сведениям, сильно обеспокоилось германское правительство и особенно импера­тор Вильгельм II» [27, с. 111].

Примечательна также оценка другого специалиста — француза Эдмунда Тэри, в начале века побывавшего в России и пораженного результатом реформ:

«В середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом, и в финансовом отношении»*.

Зеринг, Аугаген, Прейер, Тэри едины, но не одиноки в оценках: список этот можно продолжить. Осмыслить размах русских реформ стремились также автор солид­ной брошюры датчанин К. А. Вит-Кнудсен [138], американский профессор Люси Тек-стор [137], англичанин Б. Перс.

Последний в своем обстоятельном исследовании, отмечая особенности общин­ного землевладения в России, указывает на очевидную заинтересованность в этой отжи­вающей форме определенных политических сил (прежде всего «современных социали­стов»), а также объективные обстоятельства, сдерживающие развитие подворного, от­рубного и хуторского землеустройства. Говоря о создавшемся в стране положении, уче­ный отмечает исключительную роль П. А. Столыпина, который «смело принялся за ре­шение земельного вопроса <...> без какого-либо общего увеличения существующих владе­ний. Это, согласно его плану, можно было осуществить прежде всего с помощью разру­шения общины <...>.

В 1910 году Столыпин мог уже сказать с полным основанием: „Теперь уже пушка­ми не остановишь". Это было не просто выражение затаенной надежды Столыпина. Изве­стный либерал невольно повторил его предсказание в словах: „Это было сделано росчер­ком пера, но никакой росчерк пера не сможет когда-либо отменить этого"» [136, с. 56—74].

Поездки иностранцев по России проходили под пристальным вниманием пра­вительства. Кривошеин и Коковцов получали отчеты из каждого уезда, который посети­ли зарубежные экскурсанты, но маршруты они выбирали самостоятельно, и о «потем­кинских деревнях» (чего поначалу опасались иностранцы) речи быть не могло. Местных землеустроителей заблаговременно предупреждали о приезде гостей и обязывали сопро­вождать их, давая необходимые пояснения.

Вот характерный пример одного из отчетов непременного члена Ржевской уез­дной землеустроительной комиссии о встрече профессора ливерпульского университета Бернарда Перса:

 

* Т/ф «Слово о Столыпине», АМБ-8, АМБ-9.


«...июня 1 дня 1911 г. имею честь доложить, что 30 мая профессор г. Перс при­был в г. Ржев и в течении 30 и 31 на местах знакомился с землеустроительными работами Ржевского уезда. Согласно телеграммы Вашего превосходительства г. Персу было оказа­но с моей стороны полное содействие и гостеприимство. Им были осмотрены деревни, разверстанные еще в 1909 г. и перешедшие к шестипольному хозяйству. Хуторяне вполне уже обустроились и впечатление от осмотра их хозяйств было вполне законченное. Затем г. Перс ознакомится с законченными работами более позднего периода, ровно и с теми, которые сейчас производятся. Везде г. Перс вступал в беседы с крестьянами, которые ра­зумно, вполне сознательно и приветливо отвечали на все его вопросы. Ни в одной дерев­не не было ни одного заявления о неудовольствии или сетования на новый уклад жизни. С чувством большого удовлетворения г. Перс отметил, что судя по отношению кресть­ян к самой земельной реформе, так равно и к представителям землеустройства по Ржевскому уезду, оно проводилось, по-видимому, без всякого принуждения или дав­ления(Г. С). Попутно г. Персом были осмотрены прокатные станции, устроенные агро­номом г. Звягинцевым, который и давал все необходимые пояснения, сопровождая г. Пер­са во время его объезда. Вообще г. Перс, как кажется, остался очень доволен своей поезд­кой по Ржевскому уезду, что он и высказал при отъезде. 31 с ночным поездом г. Перс вые­хал на станцию Сычевку к г. Хомякову. Непременный член Боголюбов» [134, с. 50—54].

Перс кроме Ржевского уезда посетил Сычевский, Чернский, Новоузенский и Бобровский уезды, а также по пути в Воронеж осмотрел несколько деревень вдоль дороги.

Перс хорошо ознакомился со многими явлениями русской жизни. Он сумел ра­зобраться и в существе междуведомственных трений при проведении реформы. Кресть­янский поземельный банк не всегда действовал согласованно с Комитетом по землеуст­роительным делам. Близорукое руководство банка забывало, что продажа земли в руки крестьян не простая коммерческая операция, а что проданные участки должны превра­титься в хутора, стать объектом экскурсий соседей для наглядной агитации. Землеустро­ители призвали банк при выборе покупщика проверять: намерен ли и способен ли поку­патель вести хуторское хозяйство.

Приезжая неоднократно в Россию, Перс четырежды встречался и беседовал со Столыпиным [135, с. 101—110]. Знакомство с исследованиями Перса и других упомяну­тых выше ученых свидетельствует о самом пристальном интересе иностранцев к процес­сам, происходящим в России. Этот интерес был не праздный: он выражал практическую потребность к осмыслению опыта быстро набирающей силы крупнейшей державы, ко­торая на тот момент считалась «крестьянской», располагала огромным потенциалом и выходила не ведущее место в мировом состязании.

ПО ПРОГНОЗУвеликого русского ученого Д. Менделеева, изложенному им в капитальном труде «К познанию России», к середине XX века страна будет выходить на ведущую роль среди прочих государств и народов, а ее население приблизиться к 300 миллионам человек. При этом ученым была сделана одна оговорка: если Россию обойдут стороной потрясения, если она двинется дальше национальным путем, проложенным столыпинскими реформами. Как уже говорилось, такой же прогноз давали другие уче­ные России и зарубежья. Российская империя, вырываясь из отсталости и нищеты, наби­рала мощь, вставала всем на зависть и диво.

Тогда, в начале XX века, кто мог предвидеть ужасный финал: после Первой миро­вой войны, новой смуты, Февраля, Октября, Гражданской войны с последовавшей эпохой репрессий — с расказачиванием, раскулачиванием, расцерковливанием, которые обескро­вили российское тело и, в конце концов, довели страну до новой войны... Если пересчи­тать человеческие потери — убитых, умерших от голода, болезней, лишений, то счет выходит


ужасный: по разным оценкам, от 60 до 80 миллионов утерянных россиян. А сколько их просто не появилось на свет, потому что жизнь в России не располагала к тому? Если ис­следовать эту страшную ретроспективу и двинуться назад к точке отсчета катастрофы Рос­сии, то мы, в конце концов, подойдем к смерти премьер-министра Столыпина. Выстрел в него стал роковым для страны: некоторое время Россия еще двигалась вперед по инерции, но как корабль без опытного лоцмана, скоро напоролась на скрытые рифы.

Стоит здесь повторить: вряд ли даже при самом неблагоприятном течении дел Столыпин позволил бы столкнуться сильнейшим государствам Европы: слишком ценили его прозорливость и ум императоры Германии и России, вожди и политики других госу­дарств. Говорят, что звезда Столыпина закатилась при жизни, его ожидало забвение, и смерть подняла его на недосягаемую высоту. Но разве в критический для Отечества час русский монарх не смог бы снова призвать на помощь попавшего в немилость слугу? Как когда-то в трудное время Русский Император вернул на военную службу Аркадия Дмитри­евича Столыпина — отца реформатора?

Не вызывает сомнений и то, что Столыпин смог бы укротить новую россий­скую смуту обуздать «освобожденцев» и не допустить к власти честолюбцев-временщи­ков с Керенским во главе. При действующем премьере в Россию никогда бы не поехал Ленин-Ульянов: в стране при Столыпине не могло быть условий для приема подобных гостей, к тому же этот антипод хорошо знал твердость премьера, одно имя которого вну­шало трепет врагам!

Зачатую приходится слышать, что причина трагедии не в смерти Столыпина: смерть одного не может стать причиной катастрофы народа, если это сильный народ. Но если этот народ находится на острие, на краю, если смерть самого лучшего нарушает баланс? А разве у других сильных народов не было лидеров и вождей, которые пасли и спасали свои племена или, наоборот, подводили к обрыву? Каждый народ назовет свои имена. Жизнь или смерть одного многое может значить для остальных...

К СОЖАЛЕНИЮ,это понимается зачастую не всеми и с убийственным опоз­данием. Примечательны характеристики, данные Столыпину уже после смерти, когда все мимолетное, случайное, незначительное во впечатлениях ушло на задний план, а на первом осталось главное, важное, характерное, что двигало этим человеком, что стави­ло его в один ряд с самыми выдающимися государственными деятелями России. Среди этих ценных свидетельств выделяются воспоминания профессора А. В. Зеньковского, к которым мы уже ранее обращались в связи с проектами премьер-министра России. А предлагаемый отрывок из книги этого приближенного П. А. Столыпина касается весьма важных признаний, сделанных разными известными историческими персонажами:

«Бывший Киевский Губернский Предводитель Дворянства, Шталмейстер Вы­сочайшего Двора Ф. Н. Безак, с которым у меня были исключительно хорошие отноше­ния, в Берлине в 1921 г., а также в Ницце в 1926 г. доверительно передал мне целый ряд своих разговоров с Государыней Марией Феодоровной — матерью Государя Николая II, как в Киеве в 1915—1917 гг., так и в Копенгагене в 1921—1922 гг., по поводу отношений Государя к П. А. Столыпину.

Государыня Мария Феодоровна, так же, как и сам Государь, исключительно вы­соко ценили Столыпина как государственного деятеля и считали, что роковой выстрел Д. Богрова в Киеве 1 сентября 1911 г. явился величайшей трагедией для России.

Государыня Мария Феодоровна, относясь с большим доверием к Ф. Н. Безаку, не только передала ему разговоры Государя с ней о Его отношении к Столыпин)', но и по­казала целый ряд писем, в которых Государь неоднократно писал, что трагедия 1 сентяб­ря 1911 г. лишила Его того человека, который не только был самым верным и преданным


России и Престолу, но и тем дальновидным государственным деятелем, который в 1909 г., во время конфликта с Австро-Венгрией из-за аннексии Боснии и Герцеговины, правильно указал, какие тяжелые последствия могут наступить для России в случае вой­ны с Центральными державами. Во время войны Государь, и в личных разговорах и в письмах к своей матери Государыне Марии Феодоровне, невольно касался больной для Него мысли, что среди всех министров Он не видит и единого человека, могущего Ему заменить покойного Столыпина, для указания того пути, по которому можно было бы предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Насколько Государь высоко ценил и правильно понимал П. А. Столыпина, как действительно одаренного и выдающегося Государственного деятеля, видно из слов Го­сударыни Марии Феодоровны, передавшей Безаку Ее последний разговор с Государем на другой день после Его отречения от Престола.

Государь, делясь с матерью своими тяжелыми переживаниями, связанными с изменой всех тех, кто был близок к Престолу, в конце своего разговора сказал с глубоким убеждением, что П. А. Столыпин никогда не допустил бы того, что позволили себе все те, кого Государь с доверием приблизил во время войны(Г. С).

Со слов Государыни Марии Феодоровны, Государю было очень неприятно вспоминать, как Он, под влиянием придворных кругов, начиная с апреля 1911 г. и вплоть до смерти П. А. Столыпина, как бы несколько потерял к нему то исключительное дове­рие, которое Он питал к нему на протяжении 5 лет пребывания Столыпина у власти. Уже после смерти Столыпина Государь, более внимательно перечитывая стенографиче­ские отчеты Государственного Совета от 1 февраля, 4 марта и 1 апреля 1911 г., в свя­зи с законопроектом о западном земстве, ясно убедился в том, насколько был прав Столыпин в своих речах, защищая как интересы русского населения в Западном крае, так и права Монарха при пользовании 87-й ст. Основных законов; и вместес тем для Государя уже после смерти Столыпина стало ясно, что многие из членов Го­сударственного Совета, выступая против Правительства, и в частности против П. А. Столыпина, думали не об интересах Государства и русского населения в Западном крае, а о том, чтобы нанести личный удар Столыпину(Г. С).

Великие князья Александр Михайлович, Николай Михайлович, Дмитрий Пав­лович и многие др. очень высоко ценили Столыпина не только как Государственного не­дюжинного деятеля, направляющего Государственный корабль по правильному пути, но и за его бескорыстное, преданное служение Монархии и Престолу, и за заботу о благе России и русского народа.

А так же исключительно высоко ценил Столыпина и Германский Император Вильгельм II, выразивший свой восторг, в разговоре с Б. И. Бок, после благополучного разрешения вопроса о Боснии и Герцеговине, дивясь силе и мощи Столыпина.

Спустя три месяца, во время свидания Государя с Германским Императором в Бьерке, который сидел против Государя за обеденным столом, по правую руку Герман­ского Императора сидел Столыпин, а по левую Государыня Императрица Александра Феодоровна (видимо, неудачная фраза.— Г. С). Германский Император, заинтересован­ный разговором со Столыпиным, как бы совершенно не обращал внимания на Императ­рицу и весь завтрак проговорил со Столыпиным, точно боялся потерять минуту време­ни, которую он мог посвятить разговору с ним. Восторгу Германского Императораот Столыпина не было пределов, и он после завтрака откровенно высказался, что если бы у него был такой Министр, как Столыпин, то Германия поднялась бы на величай­шую высоту»(Г. С).

Принимая во внимание важность характеристики, повторим уже приведенную ранее оценку Германского Императора:


«...государственного деятеля, такого исключительно дальновидного, тако­го преданного, как своему Монарху, своей родине, так и искреннему стремлению ми­ра в мире, как был покойный Столыпин, я еще за все свои годы не мог встретить, равного ему. Бисмарк был бесспорно величайшим государственным деятелем и пре­данным престолу и своей родине, но вне всякого сомнения, что Столыпин был во всех отношениях значительно дальновиднее и выше Бисмарка(Г. С)». Передавая свой разговор со Столыпиным Великому Князю Дмитрию Павловичу, Вильгельм II вспомнил также, как был прав Столыпин в 1909 г., во время свидания в Бьерке с Го­сударем, предупреждая его о недопустимости войны между Россией и Германией, и если, не дай Бог, случится такое несчастье, то все враги монархического государст­венного строя, воспользовавшись неизбежными экономическими осложнениями во время войны, примут все меры к тому, чтобы добиться революции(Г. С).

Великому Князю Дмитрию Павловичу на протяжении многих лет, вплоть до 1939 г., приходилось быть представителем Дома Романовых в разных монархических госу­дарствах, во время тех или иных торжеств. Во время этих торжеств, касаясь разговора о прошлом величии России, Великий Князь Дмитрий Павлович убедился, насколько остава­лось еще популярным имя Столыпина как Государственного деятеля. Приходилось ему от очень многих Высочайших Особ и Государственных деятелей слышать о том, что на протяжении многих лет XX века Столыпин был именно тем выдающимся государст­венным деятелем, который, если бы был в живых и остался бы у власти, никогда не допустил бы ни мировой войны 1914—1918 гг., ни тех революций и свержений монар­хий, которые произошли оттого, что среди государственных деятелей в 1914 г. не бы­ло ни в России, ни на Западе лица, которое отдавало бы себе полный отчет и представ­ление, к каким неизбежным бедствиям и несчастиям приведет мировая война(Г. С).

При довольно частых моих встречах с Великим Князем Дмитрием Павловичем в Париже он неоднократно делился своими воспоминаниями о Столыпине, о котором сохранил чистую, светлую память, как о человеке недюжинного характера, и считал П. А. Столыпина несравненным Государственным деятелем не только в России, но даже и в Европе. Рассказывал, что Государь в особо трудные моменты внутреннего и внеш­него положения России с грустью говорил, что нет среди министров ни одного чело­века, равного Столыпину, который нашел бы тот правильный путь, при котором можно было бы быть спокойным за будущее России (Г. С.)» [16, с. 191—194].

СТОЛЫПИН ГОВОРИЛ,что для успеха реформ нужны лет двадцать покоя. Однако террористическим актом была прервана мирная эволюция жизни страны, кото­рая вскоре вновь вступила на путь потрясений. Трагедия великого государственного де­ятеля, убитого в расцвете сил, вылилась в трагедию народов России — самого крупного государства, которое уверенно выходило в мире XX века на первую роль.

Можно ли говорить ныне о том, что опыт столыпинских преобразований про­шел для России бесследно? И в какой мере в совершенно новых исторических условиях к нему может снова обратиться Россия? Эти вопросы должны стать предметом исследо­ваний российских ученых. В рамках нашего повествования мы лишь имели возможность обратить внимание на важнейшие обстоятельства, в которых начинались и развивались реформы, выводящие Россию вперед.

Во-первых, вопреки общепринятому ранее мнению о том, что успешные преоб­разования возможны лишь в условиях стабильности и покоя, столыпинские реформы на­чинались и развивались в атмосфере анархии и хаоса революционных событий. Однако, сломив революцию крайними мерами и установив относительный порядок в стране, они вели к общественному согласию и экономическому процветанию государства.


Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 7; Нарушение авторских прав







lektsii.com - Лекции.Ком - 2014-2021 год. (0.065 сек.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав
Главная страница Случайная страница Контакты